Открытая галерея
Москва, Трубниковский переулок 22, строение 2
+7(495) 772 2736
+7(499) 530 2727
ср-пт 15:00 – 20:00
сб 12:00 – 18:00 

Тексты

 

В поисках шедевра

Наташа Тамручи В поисках шедевра

Слово «шедевр» сегодня позволительно употреблять только в ироническом ключе. Оно у нас под запретом. Вместо него можно использовать такие универсальные клише, как «классная вещь», «сильная работа» и т.д. Они менее категоричны, обладают налетом спонтанности и подчеркивают субъективность вынесенного вердикта. Давая произведению высокую оценку, они в то же время никуда его не возносят, не вытаскивают из общего ряда, а оставляют там, где оно было. Такая похвала предполагает, что где-то поблизости находятся другие, не столь удачные творенья, она допускает также, что следующие работы (этого или другого автора) окажутся еще более впечатляющими. Словом, мы сталкиваемся с обманом: ни одно из придуманных понятий, заменивших табуированный термин, не в состоянии совершить ожидаемого переворота в жизни художника. Эпитета «классная вещь» не достаточно для того, чтобы переложить отмеченное им произведение на другую полку — отборных, образцовых, эпохальных работ, над которыми «не властно время». Его хватает лишь на то, чтобы удерживать эту работу в поле бесконечных сравнений, взвешивания и переоценок.
Вопрос вот в чем: действительно ли состояние языка, выплюнувшего слово шедевр, отражает потребности сегодняшних культуры и общества? В самом ли деле художественное сообщество не нуждается ни в каких безусловных критериях, ни в каких внятных и необратимых знаках признания? По-моему, ответ очевиден. Нуждается и получает, но из других источников, не от людей, занятых производством критических суждений. В то время как критика избрала позицию деликатного наблюдателя художественных процессов, готового вдумчиво им аккомпанировать, не нарушая сложившегося порядка или его отсутствия, инициативу в выстраивании «правильных» иерархий перехватили рынок и экспертные советы при разнообразных премиях (куда в большинстве своем, заметим, входят те же самые критики, которые предпочитают никогда не давать в своих текстах крайних и окончательных оценок. Но это — в текстах).
Стоит ли думать, что утрата одного понятия повлияла на весь характер критического стиля?
И, наконец, возможно ли этот старинный заслуженный термин снова вернуть на сцену? Как он будет звучать сегодня? Показательно, что все участники выставки «В поисках шедевра» относятся к слову «шедевр» по-разному.

Для классиков концептуализма — Монастырского, Альберта и Макаревича с Елагиной — это слово однозначно ругательное, его вкус для них навсегда отравлен тем нечеловеческим пафосом собственной гениальности, который затопил собою искусство их предшественников, художников поколения 60-х (пафосом, надо сказать, спасительным для нездоровых условий подполья, но совершенно невыносимым в более вменяемых обстоятельствах). Не зря Макаревич с Елагиной в своем старом проекте «Рыбная выставка» выступают в роли копиистов-реставраторов не высоких образцов искусства, а творений никому неведомых художников, от которых ничего не сохранилось, кроме валявшейся под ногами брошюрки.
Подобный же демократизм в отношении к «низким» вещам мы всегда наблюдаем у Бродского, который готов реабилитировать любой хлам и мусор, преподнося его как абсолютную эстетическую ценность. Превращение это ему всегда на удивление удается. Тер-Оганьян скрывает свои чувства по отношению к шедеврам так же, как скрывает свои работы, в которых эти шедевры фигурируют как единственная реальность, достойная разговора. Пример показательный: незаурядный талант автора воспринимается им самим чуть ли не как неприличие.
Владимир Смоляр пытается, иронизируя в меру над вечными ценностями, одновременно удержаться в пределах большого стиля (в последнем ему помогает музыка Антона Батагова).
Группа МишМаш получила в наследство от старшего поколения концептуалистов такой запас противоядия от шестидесятнических амбиций, что способна и большие ужасы, чем слово шедевр, воспринимать как детские игрушки. Сооружая башню из чая и наслаждаясь вместе с примкнувшим к ним критиком остроумной игрой на тему «ускользающей красоты», они непринужденно перебрасывают зрителю частицу власти над жизнью своего творения как иные бросают друг другу пинг-понговый шарик.
Вот и для «нового» Кузькина «шедевр» не представляет никакой угрозы. Этот художник вообще не отвлекается на такие пустяки как оценочные категории. «Шедевр» значит для него примерно то же, что завершенная работа. Любая. Без всякого отягощающего пафоса.

За всеми перипетиями сложной судьбы понятия «шедевр» как-то утратилось представление о том, есть ли вообще сегодня произведения, достойные быть названными этим запретным словом? Не могло же явление послушно исчезнуть из нашего обихода вслед за своим названием. Разве жизнь может быть таким буквальным отражением языка?
Так что такое ш*д*вр сегодня? Как он выглядит? И как его маркировать?