Открытая галерея
Москва, Трубниковский переулок 22, строение 2
+7(495) 772 2736
+7(499) 530 2727
ср-пт 15:00 – 20:00
сб 12:00 – 18:00 

Тексты

 

Мужское начало

Наташа Тамручи Ювенильный солдат

У России, как всем, наверное, известно, особый исторический путь. С этим бессмысленно спорить, особенно когда речь идет о прошлом (другое дело, что хочется с этого пути куда-нибудь наконец уже свернуть). То же и с российским мужчиной. Он — в своем реальном или идеальном измерении — безусловно продукт не только сегодняшнего дня (при том, что и сам сегодняшний день в стране, которая не спешит отречься ни от своих героев, ни от своих тиранов, привязан к прошлому больше, чем можно было ожидать).

Вот и начнем оттуда, где этот особый путь впервые явственно обозначился.
Сразу после революции 1917 года известный поборник женской эмансипации профессор А.Г. Гойбарх, чьи политические воззрения нисколько не препятствовали сотрудничеству с большевиками, с огромным энтузиазмом взялся составлять декреты новой власти, которые опрокидывали все традиционные представления о поведенческих нормах и распределении ролей между мужчиной и женщиной. Венцом этой деятельности стал Семейный кодекс 1918 года, который законодательно закрепил равенство полов, облегчил до предела процедуру развода и аннулировал положение об усыновлении. Что это означало?
Прежде всего то, что отныне мужчина терял юридическое подтверждение своего главенствущего положения в семье, у него законодательно отнимали роль единственного опекуна, защитника и кормильца зависимого от него во всем семейства. И сделали это очень к стати.
Потому что новая система централизованного государственного управления экономикой и обществом, внедренная большевиками, по определению лишала былого главу семьи какой-либо экономической самостоятельности. Индивидуум — советский гражданин, — который, с точки зрения правообладания, являлся не частью советского народа (номинального владельца всеми материальными ресурсами), а скорее его антиподом (ничем не владевшим), отстраняется от всякой экономической деятельности, более того, теперь его участие в ней расценивается как преступление, причем из самых тяжелых: директоров подпольных производств и прочих фигурантов так называемой теневой экономики расстреливали, пытаясь уничтожить как класс, даже в 80-е годы.
Из того, что государство лишало своих граждан права участвовать в распределении продуктов своего труда и пресекало с их стороны всякую попытку самостоятельных действий (не зря в повестку дня Политбюро включались пункты не только о планах сева и установки розничных цен на яйца или молоко, но и к примеру, «об использовании остатков черствого хлеба», «о завозе сельдей и риса», «о кастрации быков в колхозах и совхозах» и т.п.), из этого непоколебимого стремления оградить своих граждан от решения всяких, даже самых пустяковых вопросов, может следовать только одно: государство относилось к ним как к «безумным или умалишенным» или, на худой конец, к несовершеннолетним, требующим установления опеки. Государство и выступало в этой роли — в роли опекуна, гражданин же, ставший субъектом опеки, словно безумец или малолетний ребенок, как бы утрачивал все свои привилегии дееспособного мужа.
Ну разве не логично, что советские законы освободили такого мужчину от бремени взрослой ответственности перед семьей — ответственности для него непосильной: по степени легкости, с которой можно было получить развод, с Советским Союзом не в состоянии было соперничать ни однa другая страна. Стоит ли говорить, что обязательства бывшего отца семейства оказывались еще эфемерней. Как пишет исследовавший этот вопрос Ричард Стайтс, собрать алименты со сбежавших мужей и дождаться от них какой-либо помощи в воспитании ребенка редко кому удавалось: для этого «мужья были слишком бедны, слишком больны, слишком неуловимы или слишком безответственны» К этому следует добавить, что по результатам социологических исследований 1920-х годов, которые приводит тот же автор, четверть браков в советской России распадалась по удивительной для нормального человека причине: беременности жены. «Если будет ребенок, — жаловались молодые мужья, — это будет конец свободе»
В этот критический для выживания института семьи момент женщине ничего не оставалось, как взять в свои руки бразды правления семьей в отсутствии главы-кормильца. Причем фактическое наличие мужа, или его отсутствие, принципиально ничего не меняло в ее положении: семья в любом случае становилась сферой ответственности женщины, именно она распоряжается теперь семейными финансами, берет на себя опеку и надзор за всеми домочадцами, включая своего экономически несамостоятельного, невозмужавшего мужа.
Роли переменились.
Женщина теперь занимает позицию, которую при прежнем, естественном порядке вещей могла бы занять вдова, обремененная потомством.
Такова ее новая функция — быть вечной вдовой! Мужчине же отводится в лучшем случае роль помощника, «старшего сына», безропотно отдающего зарплату «матери», но при этом нередко склонного к девиантному поведению (главным образом, пьянству), подтверждающему его незрелость (и заметим: поведение это не всегда оставалось безнаказанным — жалобы избитых мужей, поступающие в Женотделы, не были большою редкостью).
Пьянство, которое в старой России воспринималось все же как эксцесс, теперь стало ожидаемым правилом поведения, предписанным каждому «настоящему мужику». Возможно, оно было жалкой психологической уловкой, позволявшей оправдать вмененную ему недееспособность на внятном житейском уровне. Как бы одолеть ее, переведя во временную, случайную: дескать, в данный момент я пьян, и лишь поэтому бессилен. Это во всяком случае объясняет массовое стремление мужской половины советского населения всеми силами избегать состояния трезвости.
Связь между советским режимом и алкоголизацией населения достойна отдельного исследования. Похоже, что последняя была ему жизненно необходима — не зря многие считают, что именно андроповская антиалкогольная кампания привела этот режим к падению. И наоборот, режим процветал, поощряя массовое пьянство. Как раз в момент его наивысшей кульминации И.Сталин писал Молотову: «Нужно, по-моему, увеличить (елико возможно) производство водки. Нужно отбросить ложный стыд и прямо, открыто пойти на максимальное увеличение производства водки на предмет обеспечения действительной и серьезной обороны страны». Симптоматично, что реформа армии была задумана и проводилась Сталиным за счет именно водочных доходов.
Была ли какая-то альтернатива у советского мужчины, позволяющая отстоять свою попранную в гражданской и семейной жизни мужественность?
Если учесть, что государство-опекун ставило своих граждан перед весьма ограниченным выбором: 1) представлять незрелую массу, где каждый отдельный индивид не принадлежит сам себе и сам за себя не отвечает (не случайно, во всех политических процессах того времени неизменно искали сообщников, — предполагалось, что один человек не способен ни к какому действию, даже и к злодеянию), где он живет как малое дитя, находящееся на обеспечении у государства и демонстрирущее ему за это свое полное подчинение и послушание; 2) разделить (не по своей, разумеется, воле) участь советского зека и, наконец, 3) стать солдатом. Хотя все три варианта — каждый по-своему — предельно ущемляли индивидуальную свободу, последний был все же предпочтительнее.
Военные, особенно в эпоху сталинского правления, в советском обществе, безусловно, были привилегированной кастой, а сама армия до лета 1941-го казалась непобедимой. Численность Советской армии в мирное время достигала 5 миллионов.
Все это как будто бы должно подталкивать нас к мысли о том, что армия как раз и была тем идеальным местом, где советский мужчина мог чувствовать себя востребованным, полноценным (то есть, взрослым, сильным, способным действовать) и относительно реализованным.
Однако не все так просто.
Казарма — место специфическое. С одной стороны, «мужское» здесь отфильтровано, умножено и заострено. С другой стороны, она напоминает лагерь скаутов, подростков, где изолированно от внешнего мира содержится сообщество юнцов, на которых не лежит никаких житейских ообязательств, кроме слепого исполнения команд, и, освобожденные от всех вмененных взрослым мужам ролей — хозяина, отца и мужа, — они соревнуются между собой в силе и ловкости. Вот и Дмитрий Михель, исследовавший метаморфозы образа бойца в разные исторические периоды, обращает внимание, что в массовом сознании советский солдат остается безусым юнцом, так никогда и не переступившим черты зрелости. Его хрестоматийный образ, тиражированный на плакатах, в фильмах, поэмах эпохи 40-х, демонстрирует молодцого призывника, у которого явно нет еще собственной семьи, но который как замечает историк, “зримо воплощает мысль о том, что солдат-защитник явлется лучшим из сынов своего народа…”.
Перед мысленным взором сразу всплывает плакат с воззванием Родины-матери, чьим единокровным сыном, конечно, является наш юный солдат. Интересно, что образ Родины-матери — понятный и совершенно исчерпывающий, — к которому так легко оказалось добавить образ «сына», не оставляет никакого места для еще одной, третьей фигуры, способной составить с «матерью» матримониальную пару. Тот факт, что Родина-мать — вдова, воспитавшая своих сыновей-солдат в одиночку, как бы самоочевиден и принимается по умолчанию (она такая же, как миллионы советских вдов, истинных и фиктивных, которым жизнь не предложила ничего, кроме этой единственной роли).
Однако, если опуститься на землю, сразу начинает беспокоить вопрос: этот нестареющий сын своей жертвенной матери, это незрелое дитя, «навсегда девятнадцатилетнее», не знающее бремени семейных уз и отцовской ответственности, и есть тот самый герой, которого мы искали?

Сегодня, как в забытые советские времена, проблема создания и тиражирования образа «настоящих мужчин» снова стала занимать создателей отечественного кино и массовой книжной продукции, порождая в этих сферах заметное возбуждение. И действительно, общими усилиями им вполне удается слепить победительный образ героя, который сразу выделяется (это важно!) на общем фоне — настолько, что его мгновенно замечают, где бы он не появился. Чтобы так быстро и так безошибочно быть узнанным (и признанным), этот персонаж, не сходящий сегодня с экрана, по необходимости должен обладать целым набором ярких отличительных признаков и специфически мужских черт, причем, в такой концентрации, которая живому человеку достаться не может в принципе.
Тем удивительнее, что мы то и дело встречаем его в жизни, этого полумифического персонажа. Иной раз кажется, что грезишь наяву, когда сталкиваешься с ним лицом к лицу прямо посреди обыденной действительности. В том, что это именно ОН, ошибиться нельзя: он занимает слишком много места. Он словно больше своего физического тела, чьи рамки ему нестерпимо тесны. Его неутолимое стремление к разрастанию телесных границ выпирает наружу: Терминатор мог бы позавидовать его перекаченным бицепсам, могучей шее и шкафоподобным плечам. Отсутствие этих гротескных признаков мужественности допускается лишь в том случае, если их есть чем заменить: например, гигантских размеров джипом, который уже не транспортное средство вовсе, а неотделимая часть его плоти, причем, одна из важнейших.
Ни у кого не возникает желания спросить, а что там спрятано, под этой оболочкой. Потому что она — главная, остальное совершенно не важно. Не важно даже, кто он: спецназовец? бандит? чиновник? — на этот вопрос, как правило, совсем не легко ответить, и лучше его не задавать. Очевидно одно: носитель гипертрофированной мужественности, как и полагается кино-герою, обладает супервозможностями — будь то владение боевыми искусствами, личное оружие или личные связи во властных или бандитских сферах. Он совершенно не скрывает своего силового превосходства, напротив, выставляет его напоказ: вывешивая на крышу мигалку, устанавливая спецномера или просто демонстрируя хозяйские повадки случайным и неслучайным зрителям. Впрочем, такие как бы и не замечают окружающих (отчего иногда их давят), не идут ни на какой с ними контакт, как если бы их разделяла стеклянная стена. Откликаются и реагируют только на своих, таких же «победителей жизни». Их поведенческая модель пугающе асоциальна: они определенно и всеми силами стремятся отделить себя от общей человеческой массы, да так, чтобы последняя даже не маячила на горизонте их мысли, не была им слышна и не имела ни малейшего влияния на их собственную жизнь, которая вся сосредоточена на завоеванном ими статусе и на практическом исследовании возможностей, которые тот открывает перед ними настежь. Нужно ли говорить, что статус этот они готовы защищать до последнего вздоха.
Ежеминутная готовность к обороне, равно как и к экспансии, входит в число необходимых навыков в их замкнутом жестком мире, который не чужд насилию. Эти новые супергерои словно вернулись к детству цивилизации, еще не познавшей вкус к гармонии тихого созидания, драйв культурной эволюции. Они существуют среди нас, как пришельцы, как деструктивное инородное тело (если использовать батаевский термин). И есть опасение, что их устремления могут оказаться направлены совсем не туда, куда устремлен остальной человеческий мир.