Открытая галерея
Москва, Трубниковский переулок 22, строение 2
+7(495) 772 2736
+7(499) 530 2727
ср-пт 15:00 – 20:00
сб 12:00 – 18:00 

Тексты

 

Что мы слышим, когда смотрим?

Наташа Тамручи Что мы слышим, когда смотрим?

Музыка и визуальные искусства – два универсальных языка, для которых не существует национальных барьеров.  Если вы на них изъясняетесь,  вас поймут в любой точке мира, не прибегая к переводчику.  Эта способность к невербальной передаче смыслов, присущая им обоим, вызывает искушение свести их вместе, добиться от них некой согласованной артикуляции. Речь не идет о банальном наложении звука на изобразительный ряд,  но о попытке, если можно так выразиться, их перекрестного опыления, при которой звук становится имманентен изображению и проявляется на поверхности визуального поля, подобно тому, как проявляется снимок на фотобумаге, плавающей в ванночке с химикатами.  

Ответ на дежурный вопрос, зачем это нужно искусству, может увести нас чуть дальше таких очевидных вещей, как свойственная современному искусству страсть к экспансии. Да, разумеется, ему всегда было тесно в выгороженном для него пространстве, оно вечно покушалось на территорию соседствующей с ним реальности, и ситуация на границах никогда не оставалась спокойной. А тут возникает возможность, не переступая этих границ, получить дополнительно  еще одно измерение - протяженность во времени. Но дело не только в этом.

Выражение «быть услышанным» означает, как известно, также и «быть понятым», что не может не импонировать художнику. Кроме того, музыка подразумевает гораздо более интимные отношения с реципиентом:  звук проникает в вас. Он завладевает вниманием, независимо от вашего намерения,  фактически, он присваивает своего слушателя. Образ этого не может. Но почему бы не предположить, что и в пластическом образе тлеет желание стать наваждением зрителя? Звучать в его голове.

Впрочем, подключение звука не всегда приводит к его слиянию с визуальным высказыванием. Иногда автор более заинтересован в том, чтобы подчеркнуть возникший между ними зазор, предъявить логическое  противоречие, которое может разрешиться конфузом напрасных ожиданий.  В момент, когда изображение и звук  вдруг начинают оспаривать друг друга, самое время делать ставки: звук явственен и неопровержим, но достоверность произведения пластического искусства подтверждает себя в пределах видимых форм, а звук, как мы знаем, невидим, и, значит, лишен доказуемой в заданной системе координат достоверности.   

Другое дело, когда пластическая форма эту доказательную функцию берет на себя, и пытается нас уверить, что мы слышим, например,  громкий хор вентиляторов, потому что перед ними стоят пюпитры и корчатся белые маски, разевая огромные рты. Вентиляторы и правда о чем-то жужжат, но забавно, что для «усиления звука»  используется способ убеждения, типичный для  визуальных искусств.

Возможно, такое удвоение усилий компенсирует неуверенность в зрителе? Возможно оно нам недвусмысленно дает понять, что эпоха тихого созерцания окончательно осталась в прошлом?

Н.Тамручи